2 часть воспоминаний Ростислава Константиновича Соколова о его работе в госпитале в блокадном Ленинграде записал Сергей Владимирович Богданов из Совета ветеранов Коммунара.

2 часть воспоминаний Ростислава Константиновича Соколова о его работе в госпитале в блокадном Ленинграде записал Сергей Владимирович Богданов из Совета ветеранов Коммунара.

Часть 1 https://vk.com/wall-53959957_70881



«Январь 1942 года. Морозы всё круче и круче. Транспорт встал, нет бензина. Пожарные машины не выходят из гаражей. Помимо моих обязанностей коменданта начальство «подвесило» мне ещё и обязанности спецфельдъегеря. Я должен был доставлять почту Первого отдела нашего госпиталя на Литейный, в трибунал и ряд других военных организаций.

И вот я, полуголодный, пешком 3-4 раза в неделю шёл по почти безлюдному, тёмному и заснеженному городу. Невский проспект представлял из себя малопроезжую просёлочную дорогу. Горы снега дополняли картину разрушений и мрака. Бывало, что на всём трёхчасовом пути так ни одного живого человека и не встретишь. Проходя мимо разбитых, обгоревших домов, перешагивая через вмёрзших в лёд трупы людей, я не ощущал чувства страха, была какая-то тупость и безразличие ко всему окружающему.

У нас в госпитале заканчивались дрова, но, к счастью, мы получили «лимит» на разборку трибун стадиона имени Ленина. Опять мы с командой солдат, за небольшой доппаёк, навозили полный двор досок и брёвен! В январе смертность в городе повысилась. Ежедневно умирало от голода 3,5-4 тысячи человек. Дистрофию можно сравнить с бомбой замедленного действия. Её последствия выжившие в блокаду ещё долго ощущали после войны. Со мной в блокадном городе находились жена с сыном, мать и две её сестры.

Наша полуголодная жизнь в здании, где едва удавалось поддерживать температуру 5 градусов тепла, в полной антисанитарии, без воды и света шла «нормально». Если не было доставки раненых и тревоги, я уходил спать на котлы, в которых сжигали бинты и вату. Мыла нам не давали, и наши рожи становились тёмными от грязи, что ещё резче подчёркивало нашу худобу.

И снова, чтобы обеспечить работу госпиталя, рискуя попасть под законы военного беспощадного времени, Ростислав Константинович пошёл на риск. В госпитале работала хирургом доктор Раппе. Дело своё она знала отменно, вместе с ней «воевал» и её сын пяти лет. Ростислав познакомился с её братом, начальником Василеостровской станции, где находились регулярно снабжаемые электроэнергией объекты, намекнул ему, а нельзя ли и госпиталь подключить к их подстанции. Оба понимали, что идут на преступление.

«Он, как и я, конечно, знал, что рискуем попасть под законы военного времени, но «голод – не тётка», дал согласие, но поставил условие о питании в нашей офицерской столовой.

Мы решили проложить пятьсот метров воздушной линии, и дали заявку на провода. Вскоре я получил провода, и в мороз 28 градусов мы приступили к монтажу линии. Нужно было вкопать несколько столбов, решили установить их на крестовины. Весь монтаж занял 6 дней, и к 21 февраля в здании госпиталя появился свет. То, что мы увидели, потрясло всех. Целую неделю мы вывозили из госпиталя грязь.

Нашему госпиталю дали разрешение на лесозаготовки во Всеволожском районе, и мы стали подбирать для этого выздоравливающих солдат. Люди шли охотно, только бы подальше от снарядов. С питанием там, по меркам блокады, можно сказать, что было удовлетворительно. Но психологическое влияние голода ещё долго будет давать о себе знать. Я, как и другие, по утрам заходил в столовую за получением сухого пайка. Хлеб, иногда, если есть, сахар и масло.

Морозы ещё не сдаются, ночью температура опускается до 30 градусов. Сегодня, 6 марта, зашёл к матери, каждое моё посещение завершалось «разгромом». Я срывал двери, выламывал половицы, рубил столы, дабы поддержать тепло в комнате, где стояла «буржуйка». Доставка угля в блокадный город позволила задействовать в городе 25 бань!

18 марта мне сообщили о смерти мамы. Это известие меня не потрясло, я предвидел такой итог и предотвратить его в условиях голода не мог. Около 10 часов я отправился проститься с мамой, и чтобы договориться о её похоронах. Дошёл я до середины Дворцового моста, как вдруг начался обстрел этого района. Где мне было укрыться на мосту? Я лёг к перилам и ждал своей участи. Но обстрел длился не больше 20 минут. Два снаряда разорвались неподалёку на Неве.

Об этом и о многом другом пишет в своих воспоминаниях 27-милетний комендант одного из госпиталей блокадного Ленинграда Ростислав

Константинович Соколов. Будем помнить!

На фотографиях:

Мама и ее сёстры. Декабрь 1941 г.

Деревянные здания на стадионе разбирали на дрова

Жена и сын во время блокады