О жизни в поселке Коммунар до 1941 года.

О жизни в поселке Коммунар до 1941 года, о выживании в блокадном Ленинграде вспоминает Таисия Павловна Тимонина (Буданова).

Родилась Таисия в 1928 году в большой семье из шести человек. Отец Павел Иванович и мама Елена Васильевна работали на фабрике «Коммунар». Тася и её сестра Катя учились в школе, были в семье два младших брата, Коля и Валентин. Посёлок, вспоминает Таисия Павловна, был очень зелёный и чистый, а река Ижора широкой и полноводной.

«На месте, где сейчас стоит памятник погибшим коммунаровцам, был красивый маленький дом. В доме в те годы находились поселковая аптека и почта. Рядом, на берегу Ижоры, стояли две вышки для прыжков в воду. Для жизни в посёлке было всё. Работали магазин и небольшие ларьки, были парикмахерская и столовая, своя молочно-товарная ферма, дети учились в школе, работал клуб, где показывали кино, в библиотеке всегда было много людей. Еще в клубе проходили праздничные концерты и встречали Новый год. Летом танцевали под музыку духового оркестра на площади у клуба.

На фабричной улице стоял красивый дом бывшего владельца фабрики Грабовского. В нём открыли детский сад. У дома был красивый садик с аллеями, клумбами из роз, дорожки были посыпаны песочком. Стояли маленькие ларёчки, где продавали детские книжки-малявочки. Был здесь летний театр, где для зрителей стояли скамейки. В театре выступали приезжие артисты.

Напротив фабрики, через мостик, в Васину деревню, назвали её так по имени Василия, первого жителя этой деревни, вела липовая аллея. Там, в двухэтажном доме, была больница, где и детей женщины рожали. Сгорела Васина деревня в войну полностью.

«Мы с девочками собирались идти купаться на реку, когда в 12 часов узнали, что началась война. Все думали, что продлиться она не долго, как финская. Но началась эвакуация и призыв мужчин на фронт. В первую очередь уезжали семьи начальства. Брать с собой разрешалось не больше 20 килограммов багажа. Те, кто уехал раньше, в блокаде не оказались», - вспоминает Таисия Павловна.

Семья её выехать раньше не могла. Отец Павел Иванович занимался эвакуацией фабричного оборудования. Когда семье Будановых дали разрешение на выезд, над посёлком уже летали немецкие самолёты. «Летели очень низко, но ещё не стреляли. Мы прятались в подвале клуба», - пишет в своих воспоминаниях Таисия Павловна. «На две семьи нам дали одну подводу, и мы поехали на станцию Антропшино. Там уже стоял состав, но как только мы сели в вагоны, налетели немецкие самолёты, стали поливать нас огнём из пулемётов. Мы из вагонов побежали в лес. Лес был очень густой и близко от станции. Это был август месяц. Самолёты отстрелялись и улетели, мы вернулись к составу. Все вагоны были в пробоинах, стёкла вылетели. К счастью, наш паровоз не пострадал. Ехали до Ленинграда четыре часа, и всё это время паровоз гудел. Нас встретили на Витебском вокзале, и мы получили направление в школу на канале Грибоедова. Там находился 31 эвакопункт».

Семью Будановых разместили в спортзале. Кроватей не было, люди спали на полу на матрасах, набитых стружкой. Еду получали коммунаровцы в специальных буфетах. Пшённая каша с горчичным маслом. Была в меню и кукурузная каша, и чечевичная. Но совсем скоро наступили голодные блокадные дни, исчезла и эта нехитрая еда. Полки в магазинах опустели, смели люди даже горчицу. Научила жизнь и из горчицы печь лепёшки.

Обстрелы и бомбёжка города усиливалась. «Мы ещё умудрялись каким-то образом следить за собой, бегали в баню в переулке Ильича. Но последний раз помыться нам не удалось. Налетели самолёты, свет в бане погас. На этом наше мытьё и закончилось. Выдали нам карточки на хлеб, норму постоянно уменьшали. Сухари, которые мама успела насушить ещё дома, и пару килограмм ещё довоенного сахара закончились. Ленинград подвергался всё большему разрушению, приближалась зима. На улице и дома становилось всё холоднее. Я в семье занималась снабжением: получить хлеб по карточкам, принеси воду. Отец работал на Кировском заводе, во время обстрела его контузило, рабочие привезли его домой. С ним сидела мама, а я бегала по городу, пытаясь что-нибудь получить на детские

карточки».

Однажды в соседний дом упала бомба, половина дома рухнула. В классе, где жила семья Будановых, взрывной волной выбило все окна. Ночь, вой сирен, плач детей. Люди выбегали во двор и прятались за поленницей дров. Там и просидели на морозе до утра, а утром людей поселили в школу на Мойке-38.

Там и встретили наши земляки настоящую зиму, со страшным голодом и холодом, без света и воды. Канализация не работала, всё вечером выливали в канал. 125 грамм хлеба, в котором муки было всего чуть-чуть, остальное целлюлоза и древесная кора. «Хлеб был сырой и чёрный. Получишь его, и прячешь за пазуху, чтобы не вырвали из рук. Однажды с соседками сходили на Бадаевские склады, набрали там земли с сахаром. Потом заливали дома эту землю водой, отстаивали и кипятили. Хлеб мы сразу не ели. Кипятили воду, подсаливали, наливали в блюдце и крошили туда хлеб. После такого «обеда» только живот разбухал. Однажды не улице мне военный дал брикет жмыха горохового и предупредил, что его надо сварить. Я не выдержала, отломала кусочек и долго его сосала. Было мне очень плохо».

В школе, где жили наши земляки, людей становилось всё меньше и меньше. Холод и голод мало кому из ослабленных людей давал шанс на выживание. Мёртвых складывали в школьном гардеробе, когда он заполнялся, приезжал грузовик и мёртвых увозили. «Мы уже не боялись мёртвых. Люди умирали в постели, в коридоре и на улице. Я моталась по улице, пытаясь найти хоть дощечку. Стружку из матрасов мы уже давно сожгли. Щипали лучину из парт, а директор школы, сытый и злой, не разрешал нам жечь парты. Воду черпали в реке ковшом, потом тащили по обледенелой лестнице наверх. Люди падали, проливали воду. Директор ругался, заставлял еле живых людей скалывать лёд».

В декабре 1941-го умер братик Тоси. Ему был один годик и шесть месяцев. В январе 1942-го увезли в больницу её сестру с диагнозом дистрофия. А в начале февраля с таким же страшным диагнозов оказалась в больнице и мама Таисии.

«В феврале нам в школу стали привозить дрожжевой суп. Это был не суп, а одно название, но как мы были рады. А однажды на мясной талон вместе с супом мне дали две котлеты. Когда я несла обед, сзади на меня налетел парень, суп пролил, а котлеты отнял и целиком затолкал в рот. Вся в слезах я вернулась в столовую».

Беда не ходит одна. Взрослые мужчины украли у Тоси карточки, а жить надо было ещё десять дней, пока дадут на следующий месяц. Люди, даже в таком тяжёлом положении, старались помогать друг другу. Помогли выжить и семье наших земляков. Выдали Таисии две наполовину использованные карточки, да и сама смогла выменять на рынке на вещи два стакана пшена. Так и продержались.

«Маму и сестру мы иногда навещали, но однажды к нам пришла тётя и сказала, что вашей мамы больше нет. В больницу попал снаряд. А потом умер и братик Коленька. Было ему пять лет и шесть месяцев. Это было так страшно. Мы надеялись, что братик переживёт блокаду». Сестру Тоси после больницы вывезли с детским домом из блокадного города.

«В бомбоубежище я не ходила. Казалось, если суждено умереть, то какая разница где. Один раз в жизни я попробовала сырое мясо. Нам выдали немного на карточки, я была очень голодная. Когда несла с магазина, маленький довесочек сунула в рот. Я никогда не раньше, не потом не позволяла себе съесть что-нибудь тайком».

Воспоминания Таисии Павловны Тимониной (Будановой) подготовил Богданов Сергей Владимирович.

Фотографии из архивов коммунаровских семей.