Третью часть воспоминаний Ростислава Константиновича Соколова о его работе в госпитале в блокадном Ленинграде записал Сергей Владимирович Богданов из Совета ветеранов Коммунара.

Третью часть воспоминаний Ростислава Константиновича Соколова о его работе в госпитале в блокадном Ленинграде записал Сергей Владимирович Богданов из Совета ветеранов Коммунара.

Часть 1 https://vk.com/wall-53959957_70881

Часть 2 https://vk.com/news_kommunar?w=wall-53959957_71562

«18 марта 1942 г. Когда я добрался до улицы Салтыкова-Щедрина, где жила мама с сёстрами, её уже вынесли в соседнюю, неотапливаемую комнату. Мама лежала на столе, как небольшая сухая мумия со сложенными на груди руками. Жена брата где-то достала гроб, что было в то время просто невероятно. Хоронили своих мёртвых люди в простынях, одеялах и портьерах. Или даже без всего. Мы положили маму в гроб, весила она не больше 30 килограмм, и повезли ее на саночках в сторону Волкова кладбища, где был похоронен мой отец. Места его могилки мы не нашли, так как все деревянные кресты с кладбищ Ленинграда сгорели в буржуйках живых.

Добрались до кладбища с трудом, дороги не было, везде снег. И обстрел этого района за время нашего пути начинался четыре раза. Чтобы уберечься, мы оставляли гроб с санками на улице, а сами прятались, где только могли. Только во втором часу дня мы добрались до кладбища и начали рыть могилу. Святая наивность! За два часа работы мы, сами еле живые от голода, смогли сапёрной лопаткой углубиться только на полметра. Уже смеркалось. Пришлось принять решение сдать тело мамы для похорон в братской могиле. Мы потащили сани с гробом на другой конец кладбища, где работали экскаватор и бульдозер, и бригада крепких мужиков. Работы им хватало, машины с трупами приходили часто. В похоронной команде был и врач. Он оформлял документы тем, кто сам привозил умерших, осматривал тела, ища следы каннибализма.

Технология захоронения была такова. На площади, отведённой под траншею, рыли шурфы и закладывали взрывчатку. Подрывали, а дальше уже мог копать экскаватор. Так и выкапывали траншею глубиной три метра.

Мы подвезли на саночках маму, предъявили документы, врач бегло её осмотрел. Двое рабочих вытряхнули тело из гроба, взяли его и сбросили в траншею. Гроб полетел в костёр. Вот так бесславно, в числе безвестных блокадных героев, моя мать была предана земле.

5 апреля 1942 года, воскресенье. Во втором часу ночи немецкая авиация совершила налёт на госпитали, целенаправленно. Недалеко от нас, на 3-й линии Васильевского острова бомбой была разрушена часть госпиталя. Только за один этот налёт наш ФЭП-500, районная сеть госпиталей, потеряла 6340 госпитальных коек. В продолжение ночного налёта утром начался артобстрел.

Надо отметить, что с октября 1941 года люди привыкли ко всем превратностям блокады. К раненым и трупам, тревогам и обстрелам, и стали считать действительность как нечто обычное, как ежедневную работу».

О смерти своей тёти Мани Ростислав Константинович вспоминает как о чём-то обычном, что происходило каждый день и стало обыденностью в блокадном городе. Тётя автора умерла ещё в середине апреля, родные должны были сообщить об этом и сдать карточки на хлеб... Тётя Аня, младшая из сестёр, вынесла тело в соседнюю комнату, заклеила бумагой дверь и продолжала получать хлеб по карточке мёртвой сестры…

В апреле 1942 года, когда нормы выдачи продуктов населению повысили, и страх перед голодом стал отступать, смертность населения оставалась значительной. Дистрофия продолжала делать своё скорбное дело. За апрель было предано земле 102 500 человек.

18 мая. Суббота. По решению исполкома сегодня началась выдача спичек населению: по две коробки на каждого рабочего и служащего, и по одной на иждивенца. Всем жителям продано по одному куску туалетного мыла и по половинке хозяйственного. А также по четыреста грамм соли.

Лето 1942 года. 11 июня. Исполком вынес решение о выделении населению и воинским частям шести тысяч домов на дрова. Нам достались два двухэтажных дома в Озерках. До войны в Ленинграде целые районы были деревянные. Но, к чести ленинградцев, не было срублено ни одного дерева в парках, садах и скверах.

Осень 1942 года. Скудный запас топлива вызывает тревогу за судьбу раненых зимой. Мы уже привели в порядок сантехнические сети госпиталя, очистили подвалы от нечистот, утеплили помещения. Но отсутствие необходимого запаса топлива может повторить зиму 1941-го, когда раненые лежали, укрывшись матрасами. В некоторые летние месяцы количество раненых сокращалось до 70 человек… Значит, на фронте было затишье.

Я поражался выносливости переживших голод блокады молоденьких медсестёр. Как правило, раненых доставляли в полуразвалившихся автобусах, когда стемнеет. При большом поступлении раненых, до 300 человек, сёстры работали парами, они снимали стокилограммовых мужиков с подвесов в автобусе, и почти бегом доставляли их в приёмный покой на мытьё, сортировку. Откуда у этих щупленьких молодок бралась такая сила? Когда поступления раненых были ещё больше, на разгрузку выходил весь личный состав части. А привозили раненых и в сильный мороз, и под обстрелами и бомбёжкой. Страшно вспоминать эти стоны, ругань, мольбу о помощи…

7 ноября 1942 года. Никаких демонстраций и парадов не было. Но город имел праздничный вид! Гражданскому населению впервые выдали белый хлеб. Нам же, военным, выдали по 100 грамм водки и настоящий табак. По городу уже курсируют 152 трамвая! В госпитале к середине декабря осталось 116 ходячих раненых. Следовательно, с питанием стало несколько хуже, ибо при больших закладках в котлы нам перепадало больше. Год кончается, кончается и наше топливо. В перспективе - вторая холодная зима…».

22 декабря 1942 года. Правительство учредило медаль «За оборону Ленинграда». Медалями награждаются все защитники города. И военные, и гражданские. У нас в госпитале бывают часто концерты артистов. Кинофильмы, в том числе американская и английская кинохроника войны.

З1 декабря. Заканчивается тяжёлый блокадный 1942 год. В фойе нашего, так называемого клуба, для госпиталя установили ёлку, которую украсили довоенными игрушками. Были танцы, кино.